История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье

миссия завершена вынесением приговора. «Вы можете поступить, как вам угодно, – сказал ему Сенецион. – Ваша связь с провинцией Бетика ограничивается недавней услугой, за которую она вам благодарна. Я же родился там и служил квестором». – «Если вы решились, – ответил Плиний, – я не отделюсь от вас. Не хочу, чтобы этот шаг, если он повлечет неприятности, пал только на вас». Они вместе подали просьбу, что привело Бебия в ярость. Он разразился яростными нападками на Сенециона, обвиняя его в выходе за пределы обязанностей защитника и проявлении вражды и злобы, и добавил, что сам донесет на него как на виновного в оскорблении величества. Эти слова повергли всех в трепет. Плиний взял слово: «Господа, – сказал он консулам, – я опасаюсь, что Бебий, не включая меня в обвинение против моего коллеги, не делает ли меня тем самым подозреваемым в предательстве и неверности моим доверителям».

Мы не знаем, чем закончилось это дело, ибо Плиний [6] не завершает его рассказа; но вскоре после этого Сенецион был обвинен в оскорблении величества Мецием Каром, другим доносчиком, не менее опасным, чем Бебий Масса, и, вероятно, действовавшим с ним заодно. Основанием обвинения послужила написанная Сенеционом биография Гельвидия. Он был приговорен к смерти, а его сочинение сожжено рукой палача.

Фанния, вдова воспетого Сенеционом Гельвидия, также была привлечена к суду. Сенецион, обвиняемый в государственном преступлении за свою книгу, желая показать, что написал ее из личной дружбы, заявил, что составил ее по просьбе Фаннии. Тотчас ее вызвали для допроса обвинителем. Это была женщина редкой добродетели и высокого мужества, происходившая из семьи, где честность и благородство передавались по наследству: дочь Тразеи, внучка знаменитой Аррии по материнской линии, она в браке с Гельвидием укрепила ту душевную высоту, которую унаследовала от своих предков. Она предстала перед судом с благородной неустрашимостью, и когда Меций Кар спросил ее, просила ли она Сенециона написать жизнь своего мужа, она ответила: «Да, я просила его об этом». – «Вы предоставили ему материалы?» – «Я предоставила». – «С ведома вашей матери?» – «Она ничего не знала». На все остальные вопросы Кара Фанния отвечала с той же твердостью. В результате ее приговорили к изгнанию с конфискацией имущества. Это было ее третье изгнание. Дважды она следовала за мужем – при Нероне и Веспасиане, и теперь страдала из-за него в третий раз. Она взяла с собой книгу, ставшую причиной ее опалы, несмотря на запрет читать и хранить ее. Ее мать Аррия, вдова Тразеи, также была отправлена в изгнание, вероятно, по аналогичному поводу – из-за исторического похвального слова этому великому человеку, составленного Аруленом Рустиком.

Арулен был тесно связан с Тразеей; я уже упоминал, что, будучи народным трибуном, он хотел воспользоваться правом своей должности, чтобы воспрепятствовать осуждению этого уважаемого сенатора, но тот отговорил его, видя в этом порыве больше рвения, чем благоразумия. Неудивительно поэтому, что Арулен охотно взялся написать биографию Тразеи, которого считал своим образцом и следовать за которым почитал за честь. Плиний [7], воспитанный его наставлениями, выражает глубочайшее уважение к его памяти и высоко ценит его добродетель. Его слава была так велика, что Домициан возненавидел его; по словам Плутарха, именно это и побудило императора устранить его. Жаль, что у нас нет множества частных свидетельств об этом достойном человеке. Плутарх сохранил для нас один эпизод, очевидцем которого он был, и который драгоценен для нас если не как крайне интересный сам по себе, то хотя бы как единственный уцелевший.

Пока Арулен слушал Плутарха, который декламировал перед слушателями свою речь, ему доставили письмо от императора, принесённое солдатом. Философ тотчас умолк, и все присутствующие хранили тишину, чтобы дать Арулену время прочесть письмо. Однако он проявил достаточно самообладания и серьёзности, чтобы попросить Плутарха продолжить, и отложил чтение, казавшееся не терпящим промедления, до окончания речи и расхода собрания.

Преступление Арулена было сходно с преступлением Сенециона, и постигла его та же участь: он был приговорён к смерти, а его книга сожжена. Регул, который ещё при Нероне проявил свои опасные таланты в гнусных доносах и продолжал при Домициане, хотя и с большей осторожностью, это ремесло, столь для него выгодное, добился и поддержал осуждение Арулена. Более того, он оказался настолько подлым, что после смерти Арулена оскорбил его в написанном и с пафосом прочитанном сочинении. Ненавидя всякую добродетель, он в той же invective соединил с ним Сенециона. Однако Тацит достойно отомстил за этих двух выдающихся людей, воздав им хвалу. Он называет их возвышенными умами и замечает, что сожжение их сочинений было совершенно бесполезно, ибо тогда следовало предать тем же пламенем голос римского народа, свободу сената и свидетельство всего человечества.

Юний Маврик, брат Арулена, человек не менее добродетельный, чем он, был вовлечён в его опалу и отправлен в изгнание.

Эти различные приговоры были вынесены сенатом, который Домициан окружил вооружёнными солдатами, чтобы не оставить ему даже тени свободы: сенаторы не смели даже стенать о тирании, которую терпели и которую их заставляли поддерживать. Записывались их вздохи [8]; император, присутствуя при всём, изучал выражения их лиц, чтобы превратить их в преступления.

Плиний описывает, как проходили эти печальные заседания. «Никто, – говорит он [9], – не говорил, никто не открывал рта, кроме того, кому выпадало несчастье высказаться первым. Остальные, безмолвные и неподвижные, из необходимости соглашались простым жестом – но с какой душевной болью! с каким дрожанием всего тела! Один высказывал мнение, которое все поддерживали и которое всем не нравилось, особенно тому, кто его высказал; ибо в столь несчастные времена ничто не вызывает большего всеобщего осуждения, чем то, что проходит с видимостью всеобщего одобрения».

Если в сенате не обсуждались подобные гнусные дела, то не обсуждалось вообще ничего [10]. Это august собрание созывали лишь для насмешки или чтобы погрузить его в горечь: оно никогда не принимало серьёзных решений, и часто его принуждали соглашаться с самыми тягостными постановлениями.

Все те, чьи трагические судьбы я только что изложил, были учениками стоической школы; и их осуждение навлекло гнев на философию. Домициан особым сенатским постановлением изгнал всех философов из Рима и Италии. «Он не желал, – говорит Тацит [11], – видеть перед собой ни малейших следов чести и добродетели»; и чтобы избавиться от неприятного зрелища, он изгонял тех, кто преподавал мудрость, и заставлял умолкнуть все изящные искусства.

Философов в Риме было великое множество [12], и они рассеялись, бежав одни – в отдалённые области Галлии, другие – в пустыни Ливии или Скифии. Некоторые нашли более удобным отказаться от столь опасного занятия и примириться с нравами века.

Среди беглецов можно назвать Диона, прозванного Хрисостомом, или Златоустом, который удалился в страну даков. Он жил, если верить Филострату, трудами рук своих, копая землю, нанимаясь для возделывания садов, и не имея иного утешения, кроме «Диалога» Платона и «Речи» Демосфена, которые взял с собой. Филострат [13] упоминает также Понтия Телезина, который, будучи консулом при Нероне, познакомился с Аполлонием Тианским и с тех пор, привязавшись к философии, предпочёл при Домициане покинуть Рим как философ, нежели оставаться в нём в звании бывшего консула.

Но самым знаменитым из всех, кого указ против философов заставил покинуть Рим, был Эпиктет, украшение Стои, самый известный и совершенный из учеников Зенона. Его пример доказывает, что превратности судьбы – не препятствие для того, чтобы стать великим человеком. Эпиктет был рабом у нескольких господ, в частности у Эпафродита, который, по-видимому, был знаменитым вольноотпущенником Нерона. Он был хромым и увечным, всегда жил в бедности; однако возвышенность его гения, глубина его максим и убедительность, с которой он их излагал, создали ему высокую репутацию и привлекли множество почитателей и последователей. Его «Энхиридион» – единственное дошедшее до нас его сочинение – вовсе не заслуживает презрительной критики, которой удостоил его